https://web.archive.org/web/20240321234 … s/41022375
Rating: Mature
Archive Warning: No Archive Warnings Apply
Category: M/M
Fandom: 魔道祖师 - 墨香铜臭 | Módào Zǔshī - Mòxiāng Tóngxiù
Relationships: Lan Zhan | Lan Wangji/Wei Ying | Wei Wuxian, Wei Ying | Wei Wuxian/Wen Ruohan
Characters: Wei Ying | Wei Wuxian, Lan Zhan | Lan Wangji, Wen Ruohan, Wen Chao (Modao Zushi), Wen Xu (Modao Zushi)Lan Qiren
Additional Tags: Fanfic, Angst, Curtain story, Kid Fic, Slice of Life, Fluff, пробегом персонажи из остальных новелл Мосян Тунсю, измена в отношениях, Alternate Universe - Modern Setting, broken Lán Zhàn | Lán Wàngjī/Wèi Yīng | Wèi Wúxiàn
Language: Русский
Published:2022-08-14
Words:46,152
Kudos:431
Кофе и диплодоки
Yao_and_his_jasmine_tea
Summary:
Вэй Усянь встречается с Лань Ванцзи с самого универа и, в общем-то, уже привык ему уступать и стараться стать приличным человеком. Во имя их общей любви, конечно же. А потом он вдруг выясняет, что еще во имя любви можно вместе ходить к стоматологу, выяснять, почему диплодоки не носили свитера, и отнимать у котов и маленьких детей робота-пылесоса.финальный пейринг - вжусяни!
Notes:
1. Да, я действительно считаю, что юный, очень неловкий в отношениях и не терявший еще Усяня Ванцзи способен замучить партнера тем, как Поступать Правильно, как, в общем-то, и вся семья Лань. В этом модерне он еще не знает, что лучше с любым Усянем, чем без Усяня вообще. Поэтому, если вы считаете, что ванцзибыникогда или не переносите разбитых вансяней, - то именно этот текст лучше не открывать. Оно там в количестве!
2. Я цинично изменила фобию Усяня, потому что в модерновом мире у нее все равно не было бы тех же оснований для возникновения, обосновала новую, и мне даже не стыдно)
3. Фанаты бинцю! Я также краем прошлась и по вашему пейрингу, очень эпизодически, но. Если вы чувствуете, что вас это может задеть, - тоже не стоит.
— Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, — я сегодня задержусь.
Усянь согласно мычит в трубку. Он плечом прижимает телефон к уху, одной рукой колотит по клавиатуре, второй тянется записать момент с погрешностью в расчетах, который надо перепроверить...
— Вэй Ин.
Усянь приходит в себя от недовольства в его голосе.
— Прости, прости, прости! Что ты сказал?
— Я сегодня задержусь.
Обычно Лань Чжань забирает его после работы. Смешно же добираться до дома по одному, когда работаешь в соседних корпусах, Усянь — в первом, у научников, Лань Чжань — в четвертом, у юристов...
— А-а-а... мне тебя подождать?
— Не нужно, я вернусь поздно.
Что-то с согласованием договоров, предполагает Усянь, может, звонок с разницей во времени. Он не спрашивает — Лань Чжань не любит впустую говорить о работе. Если даже он объяснит, что там случилось, от этого же ничего не изменится, да?
— Значит, я иду домой один? — осторожно уточняет Усянь.
Когда они только начали встречаться, он часто просто забывал спросить, и потом выяснялось, что они разминулись, или он не так понял, или еще что-нибудь...
— Да. Я хотел попросить брата, но он сегодня на репетиции.
— Да я сам дойду!
Он же не ребенок, чтобы не добраться от работы до дома!
Просто... Лань Чжань не любит, когда он где-то бывает без него. Ревнует Усяня ко всему миру разом, и это, в общем, даже мило.
— Я знаю, — неохотно признает Лань Чжань.
Усянь улыбается телефону.
— Ну, что ты, Лань Чжань! Я тебя люблю, ты же знаешь!
— Я тоже тебя люблю.
Покачнувшийся мир аккуратно подхвачен и поставлен на место, и прощаются они нежно. Ну, насколько Лань Чжань склонен к нежности. Но они давно вместе, и Усянь различает оттенки его тона.
Ему, на самом деле, повезло, что сегодня Лань Чжань занят: у него как раз закончились чистые футболки.
Усянь каждый день приходит на работу в рубашке и светлых льняных брюках, такие же носит сам Лань Чжань. В футболку и джинсы он переодевается уже там и, почти не дыша, развешивает вещи, чтобы не помялись к вечеру. Возни много, зато он не огорчает своим видом человека, которого любит. Ему не трудно, он просто не понимает, чем футболка так уж плоха.
Но просто... Лань Чжань говорит: "Тебе ведь уже не десять лет, Вэй Ин", и Усянь сразу же чувствует дико неуместными эти все надписи и яркие принты. Он сперва и работать пытался в рубашках и брюках, но они не выдерживали и до полудня — все оказывались в металлической пыли, обрезках изоляции проводов и каких-то стремных пятнах, а однажды Усянь опрокинул на себя кружку с кофе. Это была катастрофа. Не только из-за брюк, но еще и потому, что они с Лань Чжанем договорились: никакого кофе и уж, тем более, энергетиков. Он хочет, чтобы его Вэй Ин благополучно дожил с ним вместе до старости, а не умер от сердечного приступа в тридцать лет.
Усянь в панике застирывал брюки в туалете, а смеющийся парень со второго этажа, имени которого он с перепугу не спросил, подпирал дверь и кричал приятелю, с которым шел мимо: "Правильно, Мин-сюн, вот такой суровый вид и делай, чтобы никто даже не приближался!". После этого он контрабандой протащил на работу джинсы и целую стопку футболок, и стало легче.
И Лань Чжань, встречая его вечером и окидывая с ног до головы внимательным взглядом, удовлетворенно кивал.
Но футболки все равно нужно было утаскивать домой и стирать, так что — это был отличный шанс. Насвистывая, Усянь собрал их все и запихнул в пакет.
Домой он побрел через парк, довольно щурясь на солнце и обходя малышню, носящуюся вокруг. Его стукнули игрушечным самосвалом и попали мячом, но Усянь нисколько не в обиде — хихикнул только и бросил мяч обратно.
— Папа! — пронзительно кричит рядом мальчик с забавно торчащим хвостиком. — Папа, смотри, как я могу!
Усянь с улыбкой глядит, как он скачет по камням на краю огромной лужи, оставшейся после дождя, и, раскинув руки, балансирует на самом большом.
И — плюх! — шлепается с таким плеском, что на него оборачиваются все. Летят брызги грязи, Усянь невольно вздрагивает и втягивает голову в плечи, словно это он упал в лужу.
Папа — который "смотри-как-я-могу" — идет к нему, мимо Усяня мелькают неожиданно длинный хвост и белая футболка с пандой По на спине. За ним ковыляет, нетвердо еще стоя на ногах, другой мальчик — совсем крошечный.
Усянь задерживает дыхание. Может, он не будет очень уж орать…
Мальчик, вылезая из лужи, кричит с восторгом:
— Папа! Ты видел, как я упал?!
На глазах у Усяня его отец опускается на колени и обнимает мальчика, не боясь испачкать светлую футболку. Он смеется и сквозь смех говорит:
— Отлично упал, даже я бы так не шлепнулся! Не ушибся?
— Не-а, там мягко и грязно!
Усянь недоверчиво смотрит на них, переводит дыхание и идет дальше. Мальчик щебечет:
— Раз я все равно упал, можно мне еще в лужу?
Усянь улыбается.
— Да залезай хоть по уши. Лето же.
За спиной — радостный визг и плеск.
Усянь прибавляет шаг, сам не зная, почему.
Интересно, Лань Чжань сумел бы так сказать... если бы играл с каким-нибудь ребенком — сумел бы сказать ему "Залезай в лужу хоть по уши"? Наверное, нет. И, наверное, повел бы его домой, отмываться, а не тискал, пачкая белую футболку... И, наверное, это правильно, гигиена и все такое...
Позади пронзительно, ликующе верещат уже на два голоса.
Иногда Усянь начинает думать, что гигиена — дело десятое по сравнению с радостью. Хотя, будь с ним рядом Лань Чжань, он объяснил бы, почему Усянь ошибается.
Его догоняют на выходе из парка. Мальчик из лужи, заливаясь смехом, проносится мимо, закладывает вокруг Усяня лихой вираж — и с разбегу врезается ему в ноги.
Тот чуть не падает, потом думает: "Брюки!!!", это не его мысль, его бы раньше вообще не встревожили эти брюки, что, дома стиралки нет? Но Лань Чжань...
— А-Сюй! — говорит сзади отец.
Усянь оборачивается.
Тот стоит с младшим сыном на руках. Малыш перемазан не хуже старшего и держится за отцовский хвост, лежащий на плече.
— Пожалуйста, извините. Мой сын случайно на вас налетел, мне очень жаль.
— Извините! — повторяет за ним мальчик и шмыгает от Усяня за ногу отца.
Усянь улыбается ему и подмигивает: ничего страшного! Подумаешь, брюки!
Мальчик радостно улыбается в ответ. Слева у него не хватает зуба.
— Мы шли купить сок, — говорит отец, поглаживая его по макушке. — Там, на углу, продают свежевыжатый. Хотите, угостим и вас? В качестве извинений?
Усянь мотает головой.
— Да не надо, все хорошо, честно, подумаешь, брюки, никто же не умер! А... вас мама за это не убьет?
— Нас никто не убьет, — смеется тот, — мы живем одни, и у нас есть стиралка и ванна! И даже мультиварка, чтобы она там мультиварила, пока я всех ототру!
Усяню бы кивнуть и уйти, но он стоит и смотрит, как младший мальчик накручивает на кулачок волосы отца. Наверное... ему просто не хочется уходить из мира, где можно скакать по лужам, а потом мультиварить вместо тщательно сбалансированного ужина из эко-ингредиентов. И покупать сок, когда у тебя руки в грязи по локоть. Лань Чжань не позволил бы ему даже прикоснуться к еде в таком виде, там трубочка, но все равно...
Их отец улыбается Усяню и, осторожно сматывая свой хвост обратно с цепкого грязного кулачка, предлагает:
— Так пойдемте за соком? Правда, мы все равно собирались.
— А на обратном пути грязь высохнет! — выпаливает вдруг старший мальчик. — Можно будет играть в терракотовую армию!
Усянь смеется.
Они бредут по улице, мальчик — А-Сюй, теперь уже точно А-Сюй — скачет рядом и взахлеб болтает: терракотовая армия — это здорово, но динозавры в тысячу раз лучше, а папа умеет рычать, как тираннозавр, только тоже в тысячу раз лучше, а у диплодока была шея...
— Почти восемь метров, — говорит Усянь.
— Да! — с восторгом соглашается А-Сюй. — Если бы у меня была шея восемь метров, я бы в садик одевался тысячу лет! Это же скоооолько одеваться! Поэтому диплодоки и не одевались, да? — догадывается он.
Его отец прыскает. Усянь тоже, но все равно заступается:
— И ничего смешного! Вполне научная теория!
— А почему тогда не одевались короткошеие динозавры?
Они встречаются глазами, и Усянь говорит:
— Потому что им неудобно, у них лапки!
Все хохочут.
— Я — Вэнь Жохань, кстати, — говорит их отец. — Это А-Чао, — он встряхивает малыша на руках. Тот улыбается Усяню ослепительно и очень похоже на отца. — А-Сюя ты уже знаешь.
— Вэй Усянь. Еще можно — Вэй Ин, это детское, меня так мой парень зовет... Ой!
Он испуганно захлопывает рот. Усянь как-то не планировал внезапного каминг-аута посреди улицы, да еще и со случайным знакомым.
— Свинство, — сварливо говорит Жохань, — какому симпатичному парню ни улыбнись — все уже заняты! А еще полтора миллиарда населения!
Он подмигивает Усяню, и тот неуверенно улыбается.
— А ты... А как же? — он взглядом указывает на мальчиков.
— Да мне все равно, девушка, парень. Или ты намекаешь, что с этими оболтусами слишком много возни?
— Я не оболтус! — негодует А-Сюй. — Я тоже парень!
Он берется за уголок пакета Усяня.
— У нас в группе есть Клэр! — говорит так, словно Усянь должен знать эту маленькую Клэр, иностранное имя которой слетает у мальчика с языка едва не легче китайской болтовни.
— Из Канады, — подсказывает Жохань.
— Я ее парень, — твердо сообщает А-Сюй. — Клэр только со мной гуляет, и я могу брать ее собачку, с какой она спит, а больше никому нельзя, и ее мама разрешила... — он с легким сомнением добавляет: — Только она смеялась, когда я спросил...
— Это она сразу не поняла, как ты серьезно, — Жохань улыбается. — Это была любовь с первого взгляда, честное слово...
— Не с первого, не с первого, а когда она съела мое яйцо!
— Он ненавидит яйца, а Клэр всех спасла. Большое ей спасибо. Я думаю, воспитатели счастливы.
— А раньше Клэр только по-английски говорила, и я один с ней говорил. Один-один из всей группы! Больше никто!
— А теперь все говорят по-английски, или Клэр выучила китайский? — с любопытством спрашивает Усянь.
А-Сюй широко ему улыбается.
— Клэр теперь выучила! Она знает еще французский, и меня тоже обещала научить, хочешь, я могу посчитать до десяти?
— Хочу.
А-Сюй подскакивает на ходу, держась за пакет, и на ходу щебечет "труа", "кятро", "синк".
— И еще я знаю — "бетономешалка"!
— Чего?!
— Бетономешалка! — гордо повторяет А-Сюй и очень чисто выдает: — Bétonnière, вот как!
Усянь в замешательстве смотрит на Жоханя, и тот, искренне наслаждаясь ситуацией, объясняет:
— А вот так бывает, когда твой папа — технический переводчик, ты услышал от него новое слово и пошел хвастаться в садик, а твоя подружка тоже его знает!
Усянь смеется.
— Значит, технический перевод?
— Ага, четыре языка. Поэтому у А-Сюя была очень специфическая лексика... скажем, он знал "алмазное сверло", но начинал сомневаться в том, как будет "собака". К счастью, Клэр спасла ситуацию.
— А какие еще, кроме английского?
— Русский, немецкий и испанский. Хочу еще арабский, но пока нет времени, мальчишки подрастут — тогда. Французский в нашей программе — новшество, — Жохань усмехается. — Ты какой сок будешь?
Усянь так увлекся, что не заметил — они уже везде пришли.
А-Сюй, бросив его пакет, виснет на руке отца:
— Можно, я куплю, папа, можно?
— Можно, — Жохань протягивает ему карточку. — Мне...
— ...Грейпфрутовый, — говорят они с Усянем хором, переглядываются и улыбаются.
— А-Чао — яблочный, а тебе — какой сам захочешь.
— Я тебе переведу, хочешь? — все-таки пытается Усянь.
Совесть его не мучает, но Лань Чжань... в универе ему даже нравилось, вроде бы, платить за Усяня, но потом он объяснил, что некрасиво заставлять людей все время тратить на тебя деньги, не жалко нисколько, но некрасиво. Правда, он как платил, так и платит — а как иначе? У Усяня бестолковая специальность, жутко интересная, но денег почти не приносит. Так что… даже кроссовки, которые стоят у него под столом на работе, и те куплены Лань Чжанем. Давно, потому что к рубашке и брюкам полагаются туфли, и повода выпросить новые как-то нет, но и ладно. Эти тоже отличные.
А на карточке, с которой он теоретически что-то может Жоханю перевести, у него болтается последний десяток юаней. Потом тоже придется просить у Лань Чжаня, но это чепуха.
Жохань смотрит на него, подняв брови, и кажется очень позабавленным.
— Переведи, на английский. Скажем: "Какой ужас, бедный Жохань совсем-совсем разорится, если купит знакомому аж целый стакан сока".
Усянь прыскает.
— Я не знаю, как будет "разорится", — признается, хихикая.
— Тогда очевидно, что ты не можешь ничего перевести, — заключает Жохань и ярко ему улыбается. — Но можешь дать мне свой номер.
— Зачем? — удивляется Усянь. Потом округляет глаза и недоверчиво спрашивает: — Погоди, ты что, меня клеишь?
Такого с ним не было с универа, еще до того, как они с Лань Чжанем начали встречаться, и никогда это не был другой парень... тогда он не встречался даже с девушками. Вообще ни с кем. Но девчонки хотя бы пытались.
— Конечно.
— У меня уже есть парень, я же тебе говорил.
— Пусть себе будет. А у меня пусть будет твой номер.
Усянь колеблется — и вздрагивает от своих колебаний, от самой мысли, что заколебался. Качает головой.
— Не надо. Извини, — поспешно добавляет он.
Жохань вручает ему стакан холодного сока.
— Вот было бы за что извиняться.
Ловко перехватывает стакан, полагающийся маленькому А-Чао — тот мигом обхватывает его ручонками — и сует в рот свою соломинку. Усянь наблюдает за этой эквилибристикой, как за цирковым номером, но Жохань, похоже, ничего сложного в ней не находит.
— Слушай, — спрашивает он невнятно, зажав в зубах трубочку, — пройтись-то с тобой можно?
Усяню стоило бы сказать "нет" — теперь, когда он понимает, чего от него хочет Жохань.
Усянь должен бы сказать "нет".
Но солнце ослепительно светит, и вокруг — сплошные диплодоки и алмазные сверла, и ничего, вообще ничего на свете правильного, рационального и разумного, и А-Сюй снова держится за его пакет...
— Да, — говорит Усянь. — Пойдем.
***
С Огурцом они встречаются на первом этаже, возле кулера. Как его зовут по-настоящему, Усянь не знает, — сперва забывал спросить, а потом мимо пробежал Цинхуа из отдела закупок, крикнул на ходу: "Привет, друг Огурец!" — и прижилось. Ему подходит, учитывая любовь к зеленому цвету, даже несмотря на то, что Цинхуа в ответ он показал средний палец.
Они познакомились, когда Усянь случайно узнал, что тот тоже встречается с парнем, и с кем еще можно обсудить вещи, с которыми не знаешь, как поступать, как не с таким же, как ты?
Сегодня жарко, и Огурец обмахивается стопкой распечаток. Под глазами у него круги, и он зеленоватый весь, не только одежда.
— Паршиво выглядишь, — честно говорит Усянь.
Огурец вяло взмахивает своими распечатками.
— Знаю. Этот идиот позвонил мне в полпервого ночи.
— Ой.
Огурец кивает.
— И не говори. Бинхэ, естественно, начал спрашивать, кто, почему, какого хрена звонит по ночам... Ну, ты понимаешь.
Усянь понимает, еще как. Лань Чжань бы тоже захотел узнать, кто и зачем звонит его парню посреди ночи.
— Потом начал плакать и просить сказать правду... — Огурец, морщась, потирает переносицу, словно она ноет от невидимых очков.
Лань Чжань никогда бы плакать не стал... с другой стороны, с ним бывает трудно, когда он замыкается, не хочет ничего слушать, и приходится искать, как его разморозить.
— А... И чем кончилось? Помирились?
— Всю ночь мирились. Ну, ты знаешь, как это бывает. Иногда...
— Хочется, чтобы член у него был поменьше! — прыскает Усянь.
Огурец салютует ему стаканчиком. Рукав рубашки, слишком плотной для лета, съезжает, и становятся видны следы пальцев на запястье. Усянь знает, что если он опустит ворот, под ним будет засос или след от зубов. У него самого такие же, но он их не прячет. Что тут стыдного, если Лань Чжаню нравится обозначать, что Усянь с ним? Они и так никогда не делают на людях ничего такого — ну, для парочек, Лань Чжань говорит, что нечего окружающим знать про их отношения… наверное, это даже правильно.
— И не говори.
Ему иногда тоже хочется, чтобы член у Лань Чжаня был поменьше. Например, осенью, когда тот решил, что Усянь поехал на вечеринку к Хуайсану, а он тогда ездил в аэропорт забрать сестру. Они были в ссоре чуть не неделю, Усянь весь извелся, а потом, когда, наконец, попросил А-Ли подтвердить и доказал, что правда за ней ездил, — Лань Чжань мирился так бурно, что да... иногда хотелось, чтобы член у него был поменьше.
И перед А-Ли было стыдно, она жутко удивилась, что Лань Чжань ему не поверил... Но позвонила и ни о чем не спросила. У Усяня была лучшая в мире сестра.
У Огурца вот точно так же. И Усянь ревновал бы, просто он знает, что Лань Чжань никогда, ни за что и ни с кем... Это он себя вел как дурак еще со школы, а потом весь универ дурачился, пока они не начали встречаться, вот Лань Чжань и беспокоится. Чтобы он ревновал чуть поменьше, Усянь и не думал. Понимал — это значит, что Лань Чжань его любит.
— А теперь...
Звонит телефон. Огурец выхватывает его из кармана, бросает взгляд на экран и машет рукой на Усяня: брысь-брысь-брысь! Значит — звонок с видео, и если не удрать из кадра, придется объяснять, кто Усянь такой.
Тот понятливо кидается в сторону, пригибаясь, как под обстрелом. Подставлять Огурца он не хочет, в конце концов, тот тоже всегда убегает, если с видео звонит Лань Чжань.
Усянь прислоняется плечом к стене и слушает, как Огурец болтает со своим парнем. Напрягается, услышав, как тот повышает голос.
— У меня нормальное лицо! — говорит Огурец с еле слышным раздражением. — Я просто хочу спать, Бинхэ, но я рад тебя слышать, прав... Я не закатываю гла... И не кричу! Да ничего не случилось, все хорошо... Правда, хорошо, просто не выспался... Да нет, нет, ну почему из-за тебя, ты не вино... Только не плачь, пожалуйста!
Да, с удовлетворением думает Усянь, Лань Чжань тоже может спросить про лицо и все такое, но он никогда не плачет! Вот же не повезло!
Огурец глядит на замолчавший телефон так, словно борется с желанием выкинуть его в окно, морщится и убирает в карман.
— Сочувствую, — Усянь возвращается к нему.
Огурец отмахивается.
— А у тебя как?
— Да все хорошо, — Усянь улыбается. — А недавно меня попытались склеить прямо на улице, представь?
Огурец глядит на него так, словно Усянь отрастил себе на лбу третий глаз.
— Кто?!
— Там, один... случайно познакомились.
— И что сказал твой Лань Ванцзи?
— А он не знает, — Усянь виновато хихикает. — Я подумал, ну, я же все равно не склеился, так что я, наверное, даже не буду ему говорить... Расстроится, подумает, что я опять с кем-то флиртовал, сам понимаешь…
Тем более — но этого он Огурцу говорить не собирается — в последнее время Лань Чжань тревожится еще больше, чем раньше. Усянь не понимает, почему, честно, не понимает, он ничего такого не делал, а между тем Лань Чжань почти не отпускает его от себя. И если сейчас он такое скажет…
Огурец кивает.
— Я бы тоже не стал говорить. А нигде не всплывет?
— Да не, откуда? Я его увидел впервые в жизни, я ж даже в парке том бываю редко. Обычно Лань Чжань же меня возит.
Огурец размышляет, взвешивая риски, и кивает снова. И то правда — если скажешь, проблемы будут точно, а если нет — то до них, скорее всего, и не дойдет.
— Красивый хоть? — лениво спрашивает он, обмахиваясь своими распечатками.
— Н-не знаю... — Усянь об этом не думал даже. — Да? — предполагает он, стараясь вспомнить. — Да, красивый. Но совсем на Лань Чжаня не похож.
— А был бы похож — ты бы склеился?
— Придурок, — беззлобно говорит Усянь. — Я Лань Чжаня люблю, мне, кроме него, больше никого не надо.
Огурец усмехается. У него самого — в точности та же история.
***
Усянь не говорит Лань Чжаню об этом новом знакомстве не только потому что опасается. Он не делал ничего плохого... он просто не хочет. Стоит открыть рот — и прозрачный солнечный день, полный смеха, потускнеет, и покажутся глупыми диплодоки, детсадовские любовные истории и возня в луже. Усянь ни за что не сумеет объяснить Лань Чжаню, что хорошего в этом было, у него никогда не получается ничего объяснить…
Он просто молчит, и от этого совершенно невинное превращается в опасную тайну, Усянь сам не понимает, как это происходит. Он может в любой момент сказать: "Я тут познакомился в парке с одним парнем..." — и знает, чем дольше молчит — тем больше напряжется Лань Чжань. Понятно, когда это было, он не так часто задерживается на работе, а Усянь почти никогда не возвращается домой один — так почему он скрывал столько времени?
Чем дольше тайна остается тайной, тем быстрее ее безобидный темный мех превращается в острые шипы.
И притом — Усянь вспоминает о Вэнь Жохане и его сыновьях чаще, чем стоило бы.
За столом: интересно, что там они намультиварили? Ведь наверняка ничего полезного! Усяня так забавляет эта мысль, что он даже пресному рису с овощами от души улыбается.
(Интересно, любит ли Вэнь Жохань острое!)
Забираясь в постель рядом с Лань Чжанем: а они ложатся в девять? У мелочи должен же быть какой-то распорядок?
(Усянь уверен, что у мелочи-то, может, распорядок и есть, но сам Жохань еще не спит.)
Они то и дело всплывают в его памяти — вспышками солнца, отблесками света на стекле, и Усянь усмехается сам себе.
Когда Вэнь Жохань останавливается возле столика в его любимом кафе, Усянь даже не удивляется: это кажется само собой разумеющимся продолжением.
— Привет, — говорит тот. — Можно с тобой сесть или ждешь кого-то?
— Можно, — отвечает Усянь и только потом со смехом спрашивает: — Ты за мной следишь? Откуда ты тут взялся?
— Это мое любимое кафе, и мне лень готовить, пока мальчики в садике, — Жохань устраивается напротив.
Он любит острое. Теперь Усянь это точно знает — потому что в этом кафе ничего другого нет. Он ходит сюда, только если Лань Чжань не может пойти с ним на обед, и уж тогда наслаждается от души.
— Это не твое, а мое любимое кафе, — поправляет, улыбаясь.
Жохань усмехается.
— Наше?
Нет, не наше. Усяню эта мысль кажется какой-то... опасной, что ли. Словно у них появляется что-то общее, кроме безопасной и бесполезной истории знакомства. Хотя это ровно такое же безопасное и бесполезное знание: они оба любят одно кафе.
Просто... ему неуютно, что Лань Чжань ничего не знает. Усянь не привык от него ничего скрывать.
Он неловко улыбается.
У Лань Чжаня так не бывает. У него вообще никаких колебаний, все решено раз и навсегда. А У Усяня вечно какая-то чепуха, и все клонится, как полка в шкафу, на один край которой навалили слишком много вещей.
Он не знает, как начать разговор, и, когда у них принимают заказ, спрашивает:
— Как там А-Сюй и Клэр?
— Пытались сбежать с прогулки смотреть на продавца воздушных шаров, рыли подкоп совочками малышей из другой группы. Потому что, цитируя А-Сюя, "папа, там было очень хорошо пролезть, только надо было отгрести, как ты меня учил!" Это под заборчиком, как ты понимаешь, — невозмутимо говорит Жохань.
Усянь начинает хихикать еще на "пытались сбежать".
— Чему ты учил ребенка? Бежать из тюрьмы?
— Отгребать наполнитель из кошачьего лотка. Но мне нравится идея. Человек, который выгреб тысячу лотков, из тюрьмы сбежит без труда.
— У тебя есть кошка?
— У меня их две. Их всегда две, это стабильное число. Если их становится одна, я тут же подбираю еще одну, а в обычное время они мне не попадаются. Ладно, в детстве было даже три, — подумав, уточняет Жохань. — Любишь кошек?
— Люблю. А как их зовут?
— Огонек и Уголек, это два кота. Рыжий и черный, оба пушистые. А у тебя? Есть?
— А, нет. Лань Чжань против. Во-первых, с животным надо заниматься, а во-вторых, это шерсть везде, глисты, блохи, негигиенично, — заученно объясняет Усянь. — Ну, и пристает тоже. Я раньше кошку хотел, но Лань Чжань не хочет, так что мы решили не заводить.
— Ага, — говорит Жохань странным тоном, которого Усянь не понимает.
Разговор на этом как-то увядает.
К счастью, приносят еду. Некоторое время они заняты обедом, потом Жохань говорит:
— Ну, и как же так вышло, что ты здесь один, без своего Лань Чжаня?
Усянь чуть не давится.
— Но мы же не все время вместе! — он машет на него палочками. — Иногда на обед я хожу без него, он сегодня занят!
— А. Иначе он здесь был бы?
— Иначе здесь не было бы меня! — смеется Усянь. — Лань Чжань острую еду... вообще нет. Здоровое питание и все такое. Нет, нормально, я привык, но я без кофе и перца зверею.
Жохань поднимает брови.
— А почему его волнует, что ты ешь? Это же не кошка, которая общается со всеми, кто в доме живет, это же еда. Знаешь, индивидуальная штука.
Усянь смотрит непонимающе.
— Но он же обо мне заботится! Ты же не дашь своим сыновьям кофе?
— Во-первых, ты не его сын, вроде бы? Во-вторых, дам, почему нет. Молоком разведу, разве что, для начала. Я вообще им обычно даю, что там они хотят попробовать. Я сам в детстве что только не жрал, ничего, живой.
Усянь наматывает лапшу на палочки.
— Не знаю, — он пожимает плечами. — Ну, просто — зачем? Он расстраивается, а я не хочу его огорчать, я его люблю. Что ты так смотришь?
— Как?
— Как будто я дурак какой-то!
— Что ты, — мягко говорит Жохань. — И мысли такой не было.
— Ну, смотри! — Усянь угрожающе тыкает в него палочками. — А то напридумываешь тут!
— Кстати, а во сколько у тебя начинается обед?
— В час. А что?
Жохань улыбается.
— Буду время от времени сюда после часа заходить, глядишь — еще тебя поймаю.
— А... ну, ладно, — неловко соглашается Усянь.
Его не оставляет ощущение, будто несказанного становится больше, чем произнесенного вслух, но Жохань не дает ему в этом разобраться хорошенько, принимается болтать про кошек, про сыновей, про работу — и оно уходит. Усянь хохочет, вставляет свои пару юаней про эвакуацию всего здания, которую устроил в прошлом году, отошедшие провода и металлическую пыль, которая повсюду, ну просто повсюду! — и пропускает конец обеда, убегает из-за стола вспугнутым зайцем, едва успев расплатиться.
В свой первый корпус Усянь врывается, все еще хихикая.
Одну из уморительных историй Жоханя — про то, как коты выселили маленького А-Чао с дивана, — Усянь тем же вечером рассказывает, прыская, Лань Чжаню. Не говорит, от кого ее услышал, и не успевает даже закончить, дойти до "И тут эта наглая рыжая морда — бац! — и делает вид, что он ничего не видел! А так бедный котик, конечно, пустил бы его на диван, ну, еще бы! Как вы могли плохо про него подумать!"
Лань Чжань хмурится и объясняет — очень безответственно оставлять маленького ребенка наедине с двумя крупными котами. Вообще не стоит заводить животных в доме с ребенком, Вэй Ин, это неразумно.
Наверное, неразумно, и безответственно тоже... но смешно же. Правда, когда тот заканчивает, Усянь уже не может вспомнить, что казалось ему таким забавным.
Но, когда они с Жоханем полторы недели спустя снова встречаются в кафе и тот потчует его новой чепухой — несомненно, безответственной и неразумной, — Усянь хохочет до слез.
Рассказывать эти истории Лань Чжаню он больше не пытается.
Жоханя он видит в кафе чуть ли не каждый раз, когда сам туда приходит, — не так уж часто, но все-таки. Ни о чем серьезном они не говорят, но у них всегда есть друг для друга порция дурацких историй и кофе, чтобы их запить. Неплохо же.
Иногда Жохань провожает его обратно на работу, закуривая на ходу, но Усяня уже совсем не беспокоит их нелепая тайна. Тот не делает никаких намеков, не просит номер телефона и вообще... не пытается. Не о чем рассказывать Лань Чжаню, а их болтовня — это ему все равно неинтересно.
И тревожиться тоже не о чем.
***
— У дяди в пятницу день рождения. — Лань Чжань поднимает голову от экрана телефона с открытым сообщением. — Приглашены мы оба.
Усянь бормочет в ответ что-то несвязное. Он знает про день рождения дяди Лань Чжаня и ждет его с ужасом. Это — каждый раз новое напоминание, что он недостаточно хорош для своего парня.
Лань Цижэнь знал его маму, когда она была еще жива. Однажды — они с Лань Чжанем встречались тогда только первый год — Усянь спросил, какой она была.
Тот поморщился, прежде чем ответить.
Поморщился.
— Ты — вылитая она, — сказал Лань Цижэнь.
Он не любил его маму и не любил самого Усяня. Может, было бы лучше, если бы он просто сказал это вслух и избавил их обоих от мучительных попыток сделать вид, что все нормально. Вместо этого дядя Лань Чжаня исправно приглашает Усяня на все семейные праздники, на которых никто не хочет его видеть.
— Оденься прилично, — говорит Лань Чжань.
Усянь не знает — как еще приличней. Он и так носит рубашки и брюки и забросил любимый рюкзак... он старается, честно. Просто как-то так получается, что уже через несколько минут ворот съехал набок, пуговица расстегнулась, а брюки помяты.
— Может, тебе постричься?
Хвост Усяня, вечно растрепанный и выбившийся из-под резинки, — настоящее наказание. Лань Цижэнь морщится при одном взгляде на него, Лань Чжань предлагает подстричься третий год подряд. Даже его брат, деликатный и никогда не сующийся не в свое дело, как-то заметил, что Усянь с хвостом выглядит подростком. Тут же засмеялся, покачал головой и уверил, что это комплимент, — но все было понятно.
Он сам не знает, почему еще этого не сделал. Почему упирается в такой глупости, такой малости, когда уже тысячу раз пошел навстречу в более важном.
— Я... я потом, — говорит Усянь робко. — Следующей весной. Хорошо?
Лань Чжань кивает.
Хвост спасен еще на полгода. А вот сам Усянь — нет. Казнь в эту пятницу, в семь вечера.
Его подташнивает еще с обеда. Он бы сбежал — в надежде встретить Жоханя с его смешными глупостями, Жоханя, который не испугался бы дяди Лань Чжаня. Может, он даже бы сам на него поморщился... Усянь бы сбежал — но Лань Чжань забрал его пообедать с собой. Рис с вареными овощами без специй не способствовал поднятию духа — с другой стороны, Усянь и есть не мог. Поковырял палочками в тарелке и отодвинул от себя.
Ближе к вечеру становится только хуже. Многострадальный хвост Лань Чжань расчесывает так тщательно и тратит на него столько сил, что Усяню хочется ему объяснить: все равно не поможет, ни разу еще не помогло. Но он каждый раз пытается. Каждую встречу с дядей.
Усянь молчит. Он не возражает, как бы Лань Чжань ни пытался сделать из него нормального человека. Показать дяде, что Усянь наконец вырос и больше не ведет себя как пятилетка.
Усянь не чувствует себя взрослым. Чем дальше, тем больше он, наоборот, — ребенок, который ждет, что взрослые будут его ругать.
В машине он нервно наматывает на пальцы кончик хвоста — и немедленно портит безупречное творение Лань Чжаня, и пяти минут не прошло, как они вышли из дома. В этом весь Усянь — не способен уберечь даже то, что для него уже сделали, не то что позаботиться о себе сам.
Он ловит в зеркале неодобрительный взгляд и отдергивает руку, но дело уже сделано.
Когда они подъезжают, машина брата Лань Чжаня уже стоит возле дома. Он очень пунктуален — значит, они немного задержались — из-за Усяня, конечно же.
Он знает по опыту, самое трудное — перенести первые минуты встречи. Тогда они с Лань Цижэнем взаимно прикидываются, что рады друг друга видеть, — или хотя бы, — что Усянь не раздражает дядю Лань Чжаня, а дядя Лань Чжаня его не пугает.
Потом можно тихонько устроиться рядом с Лань Чжанем и прикинуться невидимкой на остаток вечера. (Усянь точно знает, что расколотит что-нибудь еще до середины ужина и опрокинет на кого-нибудь чай.)
План удается ему с успехом — Усянь просто прячется в тени Лань Чжаня и помалкивает — до тех пор, пока ему не становится нужно в туалет. В доме Лань Цижэня он тщательно следит, чтобы не оставить нигде ни следа... от себя. Ни волоска, ни влажных пятен на полотенце, ничего. Поэтому долго торчит там — проверяя, чтобы все было в таком же идеальном порядке, как тогда, когда он вошел.
Он заканчивает и заглядывает в зеркало над раковиной.
Оттуда на него смотрит перепуганный мышонок с жалко обвисшим хвостом. Наполовину вылезшим из-под резинки, да. Строгий костюм выглядит так, словно Усянь украл одежду старшего брата и напялил ее, не особо понимая, куда что.
Он, не отводя от себя взгляда, стискивает края раковины так, что белеют костяшки пальцев. Потом медленно тянет из кармана телефон.
В комнату Усянь возвращается, держа его в руке, тихонько трогает Лань Чжаня за рукав.
— Лань Чжань, — шепчет он, — позвонили с работы, нужно срочно приехать...
Тот оборачивается, и Усянь видит глубокую морщинку, залегшую между его бровей. Он где-то очень ошибся, но не понимает, где на этот раз.
— Это обязательно? — спрашивает Лань Чжань, давая ему шанс отступить.
(Провести здесь еще час-полтора.)
— Да.
Он мгновение молчит, поджимая губы.
— Тебя подвезти?
Усянь мотает головой.
— Не надо, я сам.
— Перед дядей придется извиниться.
— Да, я... я сейчас.
— Я сам, — милосердно говорит Лань Чжань. — Иди.
Усянь ускользает в нору.
Он глубоко вздыхает, вырвавшись на улицу, поспешно сворачивает прочь от дома Лань Цижэня и, только почти пробежав квартал или два, приходит в себя. Куда он вообще идет? Не на работу же, в самом деле. И не домой, он не может сейчас домой, в их строгую прибранную квартиру, слишком напоминающую дом Лань Цижэня.
Тогда куда?
Усянь вспоминает Жоханя. Интересно, сидел бы он тихо в этой квартире, похожей на учебную аудиторию?
(Нет.)
Жохань бы засмеялся и мигом разрушил все наваждение, весь страх, всю вину, лежащую на плечах Усяня. Когда он смеется, сидя напротив, вообще все кажется несерьезным.
Усянь хотел бы его сейчас увидеть.
Он смотрит на часы. Жохань говорил — они с мальчиками каждый вечер гуляют в парке после садика. Может быть, они уже давно ушли, все-таки, почти половина восьмого...
Усянь сворачивает к парку.
Спину Жоханя, сидящего на скамейке, он узнает издали. В этот раз тот в футболке с миньонами, и Усянь улыбается. Жохань вечно таскает футболки со всякими детскими, а то и откровенно девчачьими принтами — и никогда не выглядит глупо. Он носит их так, что никому даже в голову не приходит спросить, чего он дурит.
Усянь так не умеет.
— Привет, — говорит он и плюхается рядом.
— Привет, — отзывается Жохань. Улыбается.
Краем глаза он следит за А-Сюем, который наперегонки с еще какой-то малышней радостно скачет по нарисованному на асфальте лабиринту, и А-Чао, который сидит верхом на отцовской ноге и лениво на ней раскачивается.
Усянь — всего лишь третья точка на его карте, но он чувствует себя точкой такого же размера, как и две первых. Жохань наблюдает за ним так, словно готов вмешаться, когда это понадобится.
Усянь не уверен, что ему надо. Он молчит, раскручивая в пальцах телефон.
Усянь вообще... не уверен.
— Твои родители знали, что тебе нравятся парни? — неожиданно спрашивает он.
— Да, конечно. У меня и первый роман в школе был с мальчиком, — без удивления отвечает Жохань. — Лет в четырнадцать, по-моему.
— А! И что они сказали?
— Чтобы я предохранялся.
Усянь давится вздохом.
— Чего-о?
— Они предполагали, что мы захотим заняться сексом. Так, к слову, и вышло. И объяснили мне, что не стоит это делать без презервативов.
— Жохань! — Усянь не знает, смеяться или злиться.
— М?
— Что они сказали на то, что это мальчик?
Жохань косится на него.
— Усянь, — говорит он после небольшой паузы, — ты не совсем понимаешь, какими были мои родители и каким был я. Когда мне запретили котенка, я сбежал из дома на неделю, и вернули меня вместе с тремя бездомными кошками. Они жили с нами, пока не умерли от старости. Когда меня отправили спать, а я хотел смотреть на фейерверки, я выпрыгнул из окна, сломал ногу, сидел на тротуаре, ревел, но смотрел на фейерверки. Когда меня отправили к двоюродной бабушке за полстраны, я ей нагрубил, а она ударила меня по губам — я развернулся, вышел из дома, настрелял денег у каких-то подростков и уехал домой, упросив одного господина купить мне билет. Мои родители не справлялись со мной никогда. Они не могли запретить мне мальчика, понимаешь?
— Ой.
— Да, вот так.
— Но как они относились к твоему мальчику?
Жохань пожимает плечами.
— Нормально. Сначала, конечно, так, прохладно, потом ничего. Маме нравилось, что он здорово рисовал, а папа любил обсуждать с ним возню с велосипедом, он бесконечно чинил свой, то тормоза, то шайбу на руле, то цепь слетала... привыкли.
— Просто привыкли?
— Ага. Ко всему же привыкаешь. И вообще, я их любил, но это было мое дело, а не их, так ведь? Мне мой мальчик нравился.
Усянь кивает и снова глядит на темный экран телефона.
Замолкает.
Жохань тоже молчит. А-Чао съезжает с его ноги и плюхается на зад возле скамейки. Рядом с ним приземляется толстый, темно-фиолетовый голубь.
Некоторое время они наблюдают за тем, как А-Чао, поднявшись на ножки, деловито ковыляет за голубем, а тот без труда от него уходит, и, кажется, даже немного хохочет по-голубиному и показывает язык.
— У Лань Чжаня есть дядя, — тихо говорит Усянь, — он его вырастил, он ему как отец и даже еще больше, у Лань Чжаня, кроме него и брата, совсем никого нет...
Он поднимает на Жоханя больные глаза.
— Я ему не нравлюсь. Никогда не нравился, но я думал — пройдет, мы же с самого универа вместе, я тоже думал, что ко всему же привыкаешь... а выходит — не ко всему. Я никогда, — он торопится и глотает слова, приходится повторить, чтобы прозвучало внятно, — я никогда, никогда не старался делать что-то плохое, честно, Жохань, я всегда старался как-то вписаться, что ли, а я не знаю...
Он потрясает телефоном.
— У него сегодня день рождения.
— Позвали одного твоего Лань Чжаня?
— Нет, нас вместе, но я же вижу... я знаю! Я слышал! — Усянь не может объяснить, что он видит, знает, слышит, это все не складывается в слова. — И, в общем, я соврал, что мне позвонили с работы, — заканчивает убито. — Нет, я был, поздравил, а потом соврал. Лань Чжань остался. И знаешь, что самое позорное?! Они там знают, что я соврал, и я знаю, что они знают, но всем реально без меня легче! Вот правда!
На его голос оборачиваются А-Сюй и чья-то мама с коляской. Жохань успокаивающе кивает сыну: все нормально. Усяня он обнимает за плечи, и тот подается неожиданно легко, так А-Сюй после неудачного дня в садике утыкается носом отцу в грудь. Просто поворачивает голову и прячет лицо у него в волосах. Ничего в этом нет неприличного — он как ребенок, ищущий утешения, продолжает бормотать:
— Со мной всегда все не так, всегда, я не знаю уже, как, я правда не понимаю, Жохань, а как правильно, я не могу так, как у них в семье, ну, правда, не могу, я не знаю, может, я плохо стараюсь, но я даже не понимаю, где я опять делаю не так, я только знаю, что не так, понимаешь? Понимаешь?!
Жохань поглаживает его по плечу.
— Да, — говорит он. — Думаю, понимаю.
Усянь горько смеется.
— Здорово. Хотя бы ты понимаешь, потому что я уже вообще ничего не понимаю, что мне делать, и как вообще дальше, потому что чем дальше, тем хуже, и я же знаю, Лань Чжань меня любит — и я его люблю! — но я просто не знаю, как.
Жохань щекой касается его волос. Это Лань Чжань должен тебя сейчас слушать, думает он с неожиданным ожесточением против человека, которого ни разу в жизни не видел. И ввести в разумные берега своего дядюшку, кто должен-то беречь Усяня? Его случайные знакомые? А он там, значит, сидит на дне рождения...
— Я знал, что легко не будет, — шепотом говорит Усянь. — Но я думал, со временем оно как-то уладится... а оно никак не улаживается. Только хуже. Я не знаю, правда. И Лань Чжаню тяжело. И неловко из-за меня вечно...
Лань Чжаню уж точно тяжелее всех, ага, мрачно думает Жохань. Взрослый уже. А если не можешь разделить, где твой любимый человек, а где твои родители, — так и нечего тогда тащить его им на съедение!
Усянь лежит головой на его плече. Жохань не умеет утешать, даже собственных малявок, — к счастью, его дети чаще смеются, чем плачут, иначе он вообще не знал бы, что с ними делать. Он молча поглаживает Усяня по плечу.
— Ты хотел мой номер телефона, — неожиданно зло говорит Усянь. — Можешь его взять, если еще хочешь.
— Конечно, хочу.
— Серьезно? Я тебе только что объяснил, что со мной все не в порядке, а ты по-прежнему хочешь мой телефон?
— По-моему, с тобой все отлично.
— Кроме того, что я уже хренову тучу времени не могу договориться с дядей моего парня, а он сам меня стыдится, по-моему.
— Если стыдится, значит, сам дурак, — пожимает плечом — которое еще свободно — Жохань. — При чем тут ты?
Усянь рывком садится ровно.
— Ты бы не стыдился! — огрызается он. — Раз ты ничего не стыдишься, и я весь такой замечательный — слабо поцеловать прямо сейчас?
Прямо сейчас, когда вокруг все эти дети и их мамы, — это такое неподходящее время и место для поцелуев, что более неудачный вариант выдумать трудно.
У него горят щеки, а глаза дикие, в них больше ужаса, чем вызова, потому что на самом деле — Усянь ждет "слабо". Усянь ждет, что ему подтвердят — стыдятся, еще как. Никаких аргументов он сейчас не услышит.
Жохань перегибается к нему и крепко целует в губы.
Усянь что-то сдавленно восклицает — потом обхватывает за шею, не отпуская от себя. Что он доказывает, кому, себе или своему Лань Чжаню демонстрирует, что его можно не стыдиться, — Жохань не понимает, но накрывает ладонью его лопатки — и целует долго, увлеченно, нежно.
Все хорошо, говорит этот поцелуй.
Да, ты весь такой замечательный, говорит этот поцелуй.
Я тебя точно не стыжусь, говорит этот поцелуй.
Когда они отстраняются друг от друга, Усянь медленно снимает руки с его шеи, смотрит округлившимися глазами, молча. Теперь у него пылают не только щеки — все лицо. Жохань раньше не видел, как у человека краснеет даже лоб.
— Ты чокнутый, — говорит Усянь.
Жохань улыбается в ответ.
— А ты замечательный. А теперь давай уже, сделай приличный вид, — он подталкивает Усяня локтем. — А то моему сыну придется стыдиться за нас обоих перед той девочкой!
А-Сюй щебечет с какой-то девочкой в нежно-розовой панамке и галантно помогает ей распутать слишком длинную скакалку. Усянь смотрит на них, нервно хихикает.
— У него вечно сплошные девочки!
— Он же мой сын, конечно... и я согласен тебя целовать когда угодно, — серьезно продолжает Жохань. — Я даже с радостью. Но моим детям нравится этот парк, честно, Усянь! Нас выгонят пинками!
Он улыбается, и Усянь осторожно улыбается в ответ.
Они сидят молча, плечом к плечу, и наблюдают за А-Чао, которого окружают уже штук пять голубей, и он с радостным визгом их гоняет, пошатываясь и временами шлепаясь. Так увлечен, что забывает даже заплакать, в очередной раз приземлившись.
Это уже совсем другое молчание.
Усянь, помедлив, подсовывает к его руке свою. Пальцы влажные и подрагивают. Жохань обхватывает их, заключает в свою ладонь, как в объятья.
Усянь глубоко, прерывисто вздыхает — как после долгого плача.
***
К дому Усяня они снова бредут бок о бок, и А-Сюй раскачивается на его руке, как обезьянка на ветке, а А-Чао едет, обхватив ногу отца и встав на его кроссовок. На каждом шаге он восторженно взвизгивает. Жохань из-за такого пассажира хромает, как больная черепаха, все остальные над ним подло смеются.
Телефонами они меняются на ходу, Усянь забивает его номер как "Вэнь техн переводы". Жохань заглядывает ему через плечо и смеется:
— Звучит так солидно, словно у нас общий проект!
Усянь неловко усмехается.
— Ааа, ну, это... понимаешь, Лань Чжань может спросить.
Он кусает губы и не сразу решается уточнить:
— И вообще лучше лишнего не писать.
Жохань поднимает бровь.
— Он проверяет твой телефон?
Усянь пожимает плечами.
— У меня вообще нет пароля, зачем, мы же пара... он может взять, да. Ну, просто так. Если вдруг упадет уведомление, — он неловко усмехается, — выйдет не очень.
Жохань смутно подозревает, что все не ограничивается "ну просто так". Судя по лицу Усяня, тот и сам это понимает, просто не хочет признавать вслух.
Жохань спросил бы, берет ли он — ну, просто так — телефон своего парня.
Он не спрашивает, конечно.
— Ну, а ты меня как записал?
Жохань разворачивает к нему экран телефона с лаконичным "А-Сянь".
— Мог бы и что-нибудь поинтересней придумать! — возмущается тот звонко и нарочито оживленно.
Жохань качает головой, улыбаясь.
— Зачем? Ты А-Сянь и есть.
Усянь заливается краской по уши. Он открывает рот, но тут же закрывает снова, на ходу наклоняется и бодает Жоханя в плечо, смущенно и ласково.
Тот треплет его по волосам.
— Я не буду тебе звонить и писать, если ничего не случилось. Не хочу тебя подставить. Так что имей это в виду. Не потому что я про тебя забыл, а потому что незачем нарываться. А ты можешь мне звонить в любой момент.
Усянь улыбается.
— Похоже, у тебя большой опыт встреч с занятыми людьми?
— Нет, ты первый. Я обычно не претендую на тех, кто занят, зачем... и так полно интересных людей вокруг. Но ты был уж очень интересен.
— Да чем?!
— Длиной шеи диплодока, — Жохань наклоняется и быстро целует его в губы.
— Я серьезно!
— И я серьезно. Мне захотелось тебя поцеловать, еще когда в тебя А-Сюй врезался, а ты там стоял и улыбался, — беззаботно признается Жохань.
Усянь поводит плечами. Кажется, собирается что-то сказать, но так ничего и не говорит.
Дальше они идет молча. Весь этот вечер — сплошной пунктир из молчания, длинных, синих, предзакатных теней, неспешных шагов в пыли, случайных откровений. Жохань не возражает.
Усяня они провожают до въезда во двор, как и в прошлый раз. Останавливаются возле арки между домами. Солнце садится, и один из лучей, отбившийся от остальных, путается в растрепанном хвосте Усяня.
— Мне пора, — говорит тот.
Жохань кивает.
— Мне правда пора!
Жохань чуть улыбается.
— Разве я тебя не отпускаю?
Усянь вспыхивает снова и снимает с руки А-Сюя, который отстает с легким разочарованием, но сует ладошку в руку отцу — и утешается.
— Мне пора, — повторяет Усянь.
Жохань кивает.
Кажется, все сейчас начнется сначала, и он ждет этого с удовольствием.
Рядом тормозит машина.
— Вэй Ин? — удивленно окликает кто-то, и Усянь поворачивается.
— Ой! Лань Чжань! Ты уже вернулся! — восклицает он сумбурно. — А я думал, ты еще — а ты уже! А я тут вот!..
Из-за его плеча Жохань разглядывает этого распрекрасного Лань Чжаня, выходящего из машины. Правду сказать — шикарен. Не во вкусе Жоханя, тот никогда не любил лед, кроме как в кока-коле, но на фоне растрепанного Усяня, с этим строгим серьезным лицом…
Жохань начинает понимать, что там за семья. Почти не задумываясь, достраивает поколения и поколения традиционного воспитания, несгибаемо пронесенного сквозь все революции, старших родственников, которые знают, как должно поступать, и иного не примут. Лань Чжань уместней смотрелся бы на ступенях храма, позеленевшего от мха, оплетенного корнями, — чем здесь, посреди современной улицы. Он — осколок прежнего мира, чудом вынесенный навстречу всем этим автомобилям, телефонам, кофейням и фотографиям кошек в соцсетях.
Он обнимает Усяня за талию, но это не нежный — собственнический, демонстративный жест.
Усянь прислоняется к нему спиной и боком, тыкается носом в подбородок — и тут же отшатывается. Еле заметно, но Жохань внимательно наблюдает за представлением, он видит. Вспомнил, что только что целовался с другим мужчиной.
— Мы не знакомы, — сухо говорит Лань Чжань. В тоне нет вопроса. Это — "Мы не знакомы, вот и катись отсюда".
— Вэнь Жохань, — улыбается Жохань в ответ. — Технические переводы. Иногда работаем вместе с отделом Вэй Усяня.
У Усяня становится странное лицо, но он молчит. Выглядит не то виновато, не то так, словно вот-вот хихикнет.
— Не слышал про вас.
— Недавно начали. К тому же — эпизодически, фриланс, — Жохань пожимает плечами.
А-Чао страдальчески подвывает — он хочет идти дальше, ему надоело просто так висеть на отце — и Жохань прыскает и треплет его по волосам.
— Сейчас пойдем. Простите, моим детям надоело стоять и слушать, как мы с Усянем говорим о скучной работе.
— И о диплодоках! — объявляет А-Сюй. Похоже, это все, что он выхватил из разговора.
— О диплодоках? — Лань Чжань, хмурясь, глядит на него, потом переводит взгляд на Усяня.
— У них шея восемь метров! — объясняет тот.
— И?
— Ну, просто. Интересно же. Поэтому они и не одевались, что на длинную шею нужно очень долго натягивать свитер, — прибавляет Усянь с робкой улыбкой того, кто надеется, что над его шуткой рассмеются.
Лань Чжань поджимает губы.
— Глупости, — говорит он с легким недовольством, зато Жохань перестает его интересовать.
Похоже, люди, способные говорить о шее диплодоков, кажутся ему слишком большими придурками, чтобы представлять опасность. Жохань не возражает.
Лань Чжань прощается с ним сухим кивком. Усянь неловко машет рукой, но молча. Кажется, он не знает, что можно сказать. Жохань машет в ответ, глядит, как его уводят в машину, потом нагибается и подхватывает А-Чао на руки.
— Ты долго будешь на мне ездить? — спрашивает со смехом. — Кто ленится ходить ножками, а? Кто?
А-Чао восторженно взвизгивает и хватает его за нос.
— Я! Я! Я! — ликующе кричит он на всю улицу.
А-Сюй хохочет.
***
Усяню казалось, что все теперь изменится, словно гром с неба ударит. И Лань Чжань сразу поймет, что случилось, что он сделал.
Лань Чжань ничего не понял.
Ни сразу, ни потом, когда они занялись любовью, и Усянь с каждым поцелуем сгорал от стыда, любви и мстительной злости одновременно, и сам ужасался этой смеси. Он ведь правда... злился. Правда. Он должен был чувствовать себя виноватым, а сам — злился на Лань Чжаня и не мог даже понять, на что.
Лань Чжань заснул, Усянь лежал под его рукой и не мог привычно отогреться теплом его тела, обвиться клубком. Ничего не мог.
Жоханя он увидел на обеде в кафе только четыре дня спустя. К тому времени его поцелуй перестал гореть на губах.
Когда Усянь входит, Жохань уже сидит там, просматривая меню (он его наизусть знает!). Он близоруко щурится, склоняясь чуть ниже, чем надо. Усянь подходит к их столику и, не садясь, объявляет:
— Этого больше не должно повториться!
Жохань поднимает на него глаза.
— О чем ты? — улыбается он. — Ничего не было.
— Ничего, — повторяет Усянь уже без запала.
— Абсолютно ничего. Будешь со мной пробовать новые пельмени в горшочке? — Жохань стучит ногтем по странице меню.
— Где? — Усянь заглядывает ему через плечо. — Давай! И пирожное...
— Которое с кокосовой стружкой или слоеное?
И то, и другое тут — с перечным кремом. В меню гораздо больше пирожных — просто Жохань уже знает, что он любит.
— Слоеное.
Усянь садится напротив, пока тот заказывает, не открывая, вертит в пальцах меню, обводит его уголок.
— И то, что я наговорил про дядю Лань Чжаня...
— Извини, пожалуйста, у меня очень плохая память. Ты что-то говорил про дядю Лань Чжаня?
Они встречаются глазами.
— Нет? — Усянь улыбается.
— По-моему, нет. Во всяком случае, я такого не помню. Лучше расскажи мне, что там у тебя с новой программой, разобрался все-таки?
— А? Ну, да, еще бы, там просто...
Усянь болтает, размахивая руками, в трудных случаях принимаясь чертить на салфетке. Жохань слушает — он разбирается в технических деталях не блестяще, но достаточно, чтобы понимать, что к чему, а самое главное — ему правда интересно. Усянь уже привык, что, кроме таких же психов из корпуса научников, никто не рвется об этом разговаривать, и иметь возможность вот так потрепаться за обедом...
После они выходят вместе — давно уже перестали засиживаться за столом чтобы договорить, Жохань просто идет немножко его проводить. То есть, это он так говорит — немножко, а бывает, Усянь прощается с ним за минуту до конца обеда на крыльце своего корпуса.
На ходу он запрыгивает на узкий высокий бордюр вдоль тротуара, делает несколько быстрых шагов, оступается — и Жохань подставляет ему руку. Усянь цепляется за нее, не задумываясь, как за фонарный столб или ветку дерева. Только потом осознает, куда забрался и что делает, с ним такое бывает, когда он увлекается... Усянь медлит, но выдирать руку глупо, и это ведь не поцелуи...
Он идет дальше, опираясь на ладонь Жоханя, продолжает с того места, на котором запнулся, — и ничего страшного не происходит.
Еще с десяток шагов Усянь щебечет про переподключение, а потом, перебивая сам себя, удивленно спрашивает:
— Ты же говорил, что не женат?
Он чувствует под рукой кольцо на пальце Жоханя, которого никогда не замечал, переворачивает его кисть, чтобы рассмотреть.
Жохань не вырывает руку, улыбается. У него на безымянном пальце — бисерное колечко, дракончик, кусающий себя за хвост, слегка кривой и очень яркий.
— Это А-Сюй сплел, его научила жена моего брата, — объясняет Жохань. — Она здорово плетет из бисера.
— А.
Усянь заливается краской.
— Прости.
— М? За что?
— Ну, я не имел права лезть, даже если бы это было кольцо, — Усянь пожимает плечами.
— Ничего страшного в том, что ты спросил. Мне лично всегда казалось, что лучше спросить, чем не спросить. Я никогда не был женат, нет. Хотя с мамой А-Сюя у нас все было серьезно.
— А что случилось?
Усянь честно не хочет лезть в личное, но раз уж лучше спросить, а ему интересно...
— Ну, — Жохань пожимает плечами, — мы были очень разными людьми, причем оба — очень самодостаточными. Я сейчас удивляюсь, как мы начали встречаться, у нас все разное. Если бы мы продолжили жить вместе, то друг друга, наверное, возненавидели бы. А теперь — у нас нормальные отношения, она навещает А-Сюя...
— А почему он с тобой, а не с ней?
— Почему нет? — Жохань усмехается. — А если серьезно — девушке ведь труднее пробиться, чем мужчине, с ребенком — вдвойне. Да и работа у меня такая, что можно дома сидеть.
— А мама А-Чао?
— С ней сложнее. Она встретила другого человека. У них скоро будет свой ребенок, и А-Чао она навещает редко, — Жохань хмурится. — Когда он подрастет, я не знаю, как ему объяснить, что он ничем не хуже А-Сюя, просто у того другая мама. Но я что-нибудь придумаю обязательно.
Усянь кивает.
— Уверен, придумаешь.
Жохань смеется.
— Как приятно, когда в тебе кто-то уверен!
— Мне отсюда лучше видно, — сообщает Усянь со своего бордюра.
Жохань поднимает голову, снизу вверх глядя на него. Они почти одинакового роста, но сейчас Усянь возвышается, по крайней мере, сантиметров на пятнадцать. Они встречаются глазами, и тот широко улыбается сверху вниз. Жохань улыбается в ответ и качает головой.
— Какое коварство!
Он шагает ближе, подхватывает Усяня за талию — и снимает с бордюра. Тот ахает, цепляется за его плечи, сквозь смех кричит:
— Пусти, так нечестно!
— Что нечестно? — спрашивает Жохань, тоже смеясь. — Ну-ка, расскажи мне, что тут нечестно? А залезать на такую верхотуру честно? А глядеть на бедного меня сверху вниз — честно?
— Да! Да! Да!
На его крики оборачиваются — но Жохань не обращает внимания, Жохань хохочет и смотрит только на него, не на прохожих, только на него — Усянь в его взгляде, как в солнечном луче.
Он выворачивается из рук Жоханя. Тот перехватывает его, как ящерку, утекающую сквозь пальцы, Усянь растерянно ойкает, смеется и пытается поднырнуть ему под локоть. Жохань цапает его поперек груди, Усянь ударяется плечом о его плечо, выворачивается и так и этак, но тот не пускает…
Он так хохочет, что у него не хватает сил даже вырваться, на лицо ему падают чужие волосы, затылком он въезжает Жоханю в подбородок (тот тоже ойкает, как мальчишка, но не разжимает объятий), — и, обессилев, приваливается к нему, жалобно упрашивает, смеясь:
— Ну, пусти, пусти меня!
— Чего это? — фыркает Жохань. — Ты хотел удрать? Я тебя поймал? Кто молодец? Я молодец. А ты — боевой трофей.
Усянь разворачивается в его объятьях. Ему в плечо учащенно бьется сердце Жоханя — так же колотится его собственное. Горячая ладонь лежит у него на пояснице, другая — на лопатках, Усянь чувствует их жар сквозь футболку.
— Я — боевой трофей? — он улыбается в ответ, вдыхая запах его волос — жженая солнцем трава и табак.
— Конечно. А знаешь, что делают с трофеями?
Усянь, не отводя глаз, качает головой. Он знает, он знает, конечно же — и еще он помнит, как сказал: "Это больше не должно повториться"...
Жохань гладит его по щеке. Усянь без труда мог бы высвободиться, мог бы остановить его, и Жохань послушался бы — он не сомневается ни секунды.
Он не трогается с места.
Жохань целует его ресницы — прямо здесь, посреди улицы, ничего не смущаясь, и Усянь прерывисто вздыхает от одного этого, его так долго не целовали открыто, так долго превращали в непристойную тайну...
Жохань целует его виски, скулы, кончик носа, его волосы, высыпавшиеся из-под резинки, легко, нежно... Усянь опускает ладони ему на плечи — и сам поднимает лицо, подставляя для поцелуя губы.
После они остаются стоять, прислонясь друг к другу лбами, соприкасаясь носами.
— Мне нужно на работу, — еле слышно говорит Усянь, не двигаясь с места.
— Выкуп, — напоминает Жохань так же шепотом. — Я не разбрасываюсь своими трофеями.
— Я тебя уже поцеловал.
— Я хочу целовать тебя каждый раз. Я хочу, чтобы это повторялось.
Усянь сглатывает и крепче обнимает его за шею.
— Да.
— Да?
— Да, да. Да! — шепчет он в губы Жоханю.
Тот целует его снова. Усянь прижимается к нему всем телом.
Потом были еще дни и еще поцелуи.
Усянь привык к его объятьям, в которых чувствовал себя безмятежно, и никогда — пойманным. Привык целовать его первым и возвращаться на работу со счастливой улыбкой на губах. Привык к смеси вины и нежности, которую испытывал при мысли о Жохане… и нежности становилось все больше.
Усянь тонул в солнечном свете — и не понимал, с какой стати им увлечься Жоханю, веселому и яркому. Знал же — он сплошное недоразумение.
Однажды он спросил:
— Наверное, у тебя много таких... с кем ты целуешься, как со мной?
Прозвучало так жутко по-детски, что Усянь вспыхнул от стыда. А главное — выдавало с головой.
Жохань намотал на пальцы кончики его волос — так же, как делал это сам Усянь. Он любил это делать, и потому тот тоже заново полюбил свой хвост — хотя уже подумывал послушаться Лань Чжаня и подстричься весной. Но Жохань сам носил длинную легкомысленную гриву и играл волосами Усяня, как ветер...
— А-Сянь, давай поговорим серьезно, я не люблю ходить кругами.
Усянь кивнул, чувствуя, как ледяная игла входит в позвоночник.
— Давай.
Жохань притянул его к себе, поглаживая по лопаткам. Стало немножко легче — наверное, это значило, что он не собирается говорить ничего совсем ужасного, а если у него кто-то есть — так и у Усяня есть, очень даже есть, какое он право имеет...
— Нет, у меня никого нет, кроме тебя, — сказал Жохань ему в висок. — Да, тебе можно меня ревновать, но, пожалуйста, не доходи до крайностей. Я тебя тоже ревную, в конце концов.
Усянь повернул голову, глядя ему в лицо.
— Ты — меня?
— Конечно, я — тебя. Кто захотел бы делить тебя с кем-то еще?
— Я... — Усянь запнулся.
— Я знаю, что ты не можешь, — кивнул Жохань. — Я и не заставляю.
Усянь замолчал, кусая губы.
— Ты даже не хочешь заниматься со мной сексом, — сказал он, отвернувшись, чтобы не так заметно было, как он краснеет. — Зачем я тебе?
— О! — весело удивился Жохань. — А с чего ты взял, что я не хочу?
— Да ты никогда даже не говоришь об этом!
Жохань усмехнулся.
— А-Сянь, — рассудительно сказал он, — мы с тобой видимся примерно пару раз в неделю за обедом. Это значит, что у нас есть час на все про все. Все остальное время ты... не можешь. Я совершенно не хочу первый раз заниматься с тобой любовью в кустах. Значит, мне придется оставить тебя без обеда, схватить в машину и увезти к себе домой. Ну, еще можно прямо в машине, чтобы уж совсем времени не терять. Но оба варианта какие-то... — он пожал плечами.
Усянь искоса глянул на него.
— И все?
— И все.
— И если бы не это, ты бы занялся со мной сексом?
— Я бы занялся с тобой любовью, да. В ту же минуту.
Усянь быстро поцеловал его в нос.
— Я никогда не занимался любовью в машине.
Жохань улыбнулся.
— Придется это исправить.
***
Усянь никогда даже не думал, что у Жоханя вообще есть машина, пока тот сам о ней не упомянул — тот вечно ходил пешком. А если бы и думал, все равно бы не представил, что она — такая.
Ярко-алое огромное чудовище, почти что огнедышащее, слепящее блеском солнца на боках и бампере. На недорогой, но практичный автомобиль Лань Чжаня она нисколько не походила.
— Обалдеть! — сказал Усянь с восторгом и полез внутрь, в прохладу и уют салона. — И ты хочешь сказать, это можно купить техническими переводами? — он немедленно посигналил.
Машина отозвалась звонким пронзительным голосом. Усянь рассмеялся от удовольствия, и Жохань засмеялся вместе с ним.
— Можно, если постараться. Но я не старался. Тут моих денег, может, половина.
— А остальные чьи?
— Моего двоюродного брата. Он лучший кардиохирург в стране, — сказал Жохань с гордостью за своего распрекрасного брата в голосе. Погладил Усяня по волосам, и тот улыбнулся этой ласке, сам того не заметив. — А я в нее влюбился с первого взгляда, хотя она была совершенно мне не по карману. Содержать можно, но купить, вот так сходу, одной суммой... Так что мы сошлись на том, что это мне на Новый Год и день рождения на пять лет вперед. Чтоб не борзел, — он хихикнул.
Усянь нырнул под его руку, прижался.
— И ты не борзеешь?
— Борзею, конечно, — Жохань поцеловал его в приоткрытые губы, — но уже не деньгами.
Когда он откинул сиденья, машина превратилась в постель побольше той, что была у Усяня дома. Тот улегся на них спиной и, снизу вверх глядя на Жоханя, беспокойно усмехнулся:
— Теперь главное с обеда не опоздать.
— Я будильник поставил, — признался тот.
— Будильник? Серьезно?
— Чтобы не отвлекаться.
Усянь погладил его по щеке.
— Тогда иди сюда.
Жохань, склонившись, потерся о его ладонь, как кот. Их темные волосы рассыпались по сиденьям, путаясь между собой, Усянь торопливо попытался расстегнуть джинсы, но Жохань поймал его руку.
— Я хочу сам тебя раздевать. Можно?
— Я... можно, — Усянь застенчиво улыбнулся. — Только, это все — время же, да?
— У нас достаточно времени.
— Раз ты так говоришь... — хмыкнул Усянь. Притянул его к себе, лицом уткнулся в шею, глубоко вздохнул — и позволил ему делать, что хочет.
***
Усянь замирает под его руками — не потому что не доверяет, а потому что никто раньше не видел его обнаженным. Кроме Лань Чжаня. Он и не хотел, никогда раньше никого другого не хотел…
Жохань тянет наверх его футболку, Усянь приподнимается, чтобы было удобнее снять, — и замирает, увидев его лицо. Жохань глядит так, что хочется зажмуриться, лишь бы не напарываться на этот взгляд, как на нож.
— Что? — испуганно спрашивает Усянь. — Что не так? Я что-то сделал?
Жохань кончиками пальцев, едва касаясь, ведет по его боку.
— Твой Лань Чжань слепой, что ли? — спрашивает он, и Усянь слышит в его голосе что-то странное, чего понять не может, он вообще не понимает…
Приподнимается на локте, глядя на себя, — и, наконец, сознает. Под одеждой он весь в синяках и следах зубов, они цветут на коже пятнами, черные, свежие, поверх желтых, фиолетовые, красноватые…
— А! — Усянь беззаботно смеется. — Вот ты о чем! Но это фигня, честно! Почти не болит, а Лань Чжань, ну, ты понимаешь, он очень сильный, чуть-чуть увлечешься — и готово! Выглядит страшновато, а так — фигня!
— Сдурел? Это же больно, у тебя след на следе, — Жохань смотрит ему в лицо. — Можно оставить синяк, бывает. Но кусать потом туда же — это как?
Усянь обхватывает его за шею, наклоняет к себе и крепко целует в губы.
— Да все хорошо, правда, ну, правда, А-Хань, — он улыбается. — Да так же не бывает, чтобы совсем не больно! Даже когда ты будешь меня, ну, брать, это же тоже сперва больно будет, сам знаешь! Но это же ничего! То есть… — он разом гаснет, — если тебе неприятно, мы можем ничего не делать. Прости, я не подумал.
— Что ты выдумываешь, — Жохань подкладывает ладонь ему под голову. Когда он говорит, Усянь чувствует его дыхание на своих губах. — Как мне может быть неприятно? Просто — тебе больно.
Усянь сияет.
— Да не сильно даже больно, чего ты! Так что даже не думай, что Лань Чжань со мной плохо обращается, это случайно все! Он никогда бы не стал! Зато удобно, да? Можно не бояться, что ты на мне оставишь следы, и ты м